Неточные совпадения
Тот же самый орел, как только
вышел из комнаты и приближается к
кабинету своего начальника, куропаткой такой спешит с бумагами под мышкой, что мочи нет.
В гостиной никого не было;
из ее
кабинета на звук его шагов
вышла акушерка в чепце с лиловыми лентами.
Старый князь после отъезда доктора тоже
вышел из своего
кабинета и, подставив свою щеку Долли и поговорив с ней, обратился к жене...
Анна
вышла ему навстречу из-за трельяжа, и Левин увидел в полусвете
кабинета ту самую женщину портрета в темном, разноцветно-синем платье, не в том положении, не с тем выражением, но на той самой высоте красоты, на которой она была уловлена художником на портрете.
Барин помнит даже, что в третьем году Василий Васильевич продал хлеб по три рубля, в прошлом дешевле, а Иван Иваныч по три с четвертью. То в поле чужих мужиков встретит да спросит, то напишет кто-нибудь
из города, а не то так, видно, во сне приснится покупщик, и цена тоже. Недаром долго спит. И щелкают они на счетах с приказчиком иногда все утро или целый вечер, так что тоску наведут на жену и детей, а приказчик
выйдет весь в поту
из кабинета, как будто верст за тридцать на богомолье пешком ходил.
Бахарев воспользовался случаем
выслать Привалова
из кабинета, чтобы скрыть овладевшее им волнение; об отдыхе, конечно, не могло быть и речи, и он безмолвно лежал все время с открытыми глазами. Появление Привалова обрадовало честного старика и вместе с тем вызвало всю желчь, какая давно накопилась у него на сердце.
Вечером в
кабинете Бахарева шли горячие споры и рассуждения на всевозможные темы. Горничной пришлось заменить очень много выпитых бутылок вина новыми. Лица у всех раскраснелись, глаза блестели. Все
выходило так тепло и сердечно, как в дни зеленой юности. Каждый высказывал свою мысль без всяких наружных прикрытий, а так, как она выливалась
из головы.
Привалова поразило больше всего то, что в этом
кабинете решительно ничего не изменилось за пятнадцать лет его отсутствия, точно он только вчера
вышел из него. Все было так же скромно и просто, и стояла все та же деловая обстановка. Привалову необыкновенно хорошо казалось все: и
кабинет, и старик, и даже самый воздух, отдававший дымом дорогой сигары.
— А я вам повторяю, что у вас, и не
выйду из вашего
кабинета, пока вы мне их не покажете.
Василий Назарыч все время прихварывал и почти не
выходил из своего
кабинета. Он всегда очень любезно принимал Привалова и подолгу разговаривал об опеке. От Надежды Васильевны он знал ее последний разговор с матерью и серьезно ей заметил...
— Папа, удобно ли тебе будет ехать туда? — пробовала отговорить отца Надежда Васильевна. — Зося все еще больна, и сам Игнатий Львович не
выходит из своего
кабинета. Я третьего дня была у них…
В это время вдруг отворилась дверь
из кабинета, и какой-то военный, с портфелем в руке, громко говоря и откланиваясь,
вышел оттуда.
Дело
вышло как-то само собой. Повадился к Луковникову ездить Ечкин. Очень он не нравился старику, но, нечего делать, принимал его скрепя сердце. Сначала Ечкин бывал только наверху, в парадной половине, а потом пробрался и в жилые комнаты. Да ведь как пробрался: приезжает Луковников
из думы обедать, а у него в
кабинете сидит Ечкин и с Устенькой разговаривает.
Прошло несколько лет. Я уже
вышел из училища и состоял на службе, как в одно утро мой старый дядька Гаврило вошел ко мне в
кабинет и объявил...
Однажды,
выйдя случайно
из кабинета, он застал следующую сцену: в гостиной Милочка, держа с одной стороны за руку пана Туровского, с другой — пана Бандуровского, отплясывала перед трюмо пятую фигуру кадрили.
Несколько дней, которые у нас провел этот оригинальный больной, вспоминаются мне каким-то кошмаром. Никто в доме ни на минуту не мог забыть о том, что в отцовском
кабинете лежит Дешерт, огромный, страшный и «умирающий». При его грубых окриках мать вздрагивала и бежала сломя голову. Порой, когда крики и стоны смолкали, становилось еще страшнее: из-за запертой двери доносился богатырский храп. Все ходили на цыпочках, мать
высылала нас во двор…
— А — а, — протянул офицер с таким видом, как будто он одинаково не одобряет и Мазепу, и Жолкевского, а затем удалился с отцом в
кабинет. Через четверть часа оба
вышли оттуда и уселись в коляску. Мать и тетки осторожно, но с тревогой следили
из окон за уезжавшими. Кажется, они боялись, что отца арестовали… А нам казалось странным, что такая красивая, чистенькая и приятная фигура может возбуждать тревогу…
— Это уж сверх всяких границ, — проговорил я и быстро
вышел из комнаты. Но я еще не прошел до конца залы, как он крикнул мне
из дверей
кабинета...
У нас в доме была огромная зала,
из которой две двери вели в две небольшие горницы, довольно темные, потому что окна
из них
выходили в длинные сени, служившие коридором; в одной
из них помещался буфет, а другая была заперта; она некогда служила рабочим
кабинетом покойному отцу моей матери; там были собраны все его вещи: письменный стол, кресло, шкаф с книгами и проч.
Как только
вышел из его
кабинета приезжий приятель, он даже задумался о бедном Акакии Акакиевиче.
— А можете и не ездить, такая же будете, —
вышел в это время
из кабинета князь, находившийся с самого раннего утра в дурном расположении духа. — Стану ли я для всяких ваших проходимиц или, как они теперь называются, курсисток дорогих лошадей гонять. Заведите своих да и катайтесь сколько угодно.
Комната племянницы князя Александра Павловича находилась на одной линии с его
кабинетом, комнаты через две, и была угловая, в два окна. Одно
из них
выходило в парк, а другое — во двор. Убрана она была сравнительно с другими княжескими апартаментами весьма скромно.
Бережно сняв свою единственную пару, он облачился в сильно засаленный, когда-то серый, а теперь ставший неопределенного цвета драповый халат, протертый насквозь в том месте, которое красноречиво показывало, что почтенный «литератор» усердно высиживает свои произведения, затем
вышел из своего маленького
кабинета в приемную, служившую и столовой, где семейство ожидало его за чайным столом.
Князь Виктор быстро
вышел, еле сдерживая готовые хлынуть
из глаз слезы, пережитого волнения. Часа через два он снова был потребован в
кабинет отца.
— Вы! — продолжал между тем молодой генерал, расхаживая тревожными шагами взад и вперед по
кабинету, — вы! вам нужна какая-нибудь тарелка щей, да еще чтоб трубка «Жукова» не
выходила у вас
из зубов… вы! Посмотрите, как у вас везде нагажено, насрамлено пеплом этого поганого табачища… какая подлая вонь!
Павел Кириллович ушел к себе в
кабинет курить послеобеденную трубку и подремать на кресле, а Николай Павлович отправился на свою половину и через четверть часа
вышел из дому, озлобленный и мрачный.
Граф удалился в свой
кабинет и три дня не
выходил из него, а затем уехал в Петербург.
— Проси в
кабинет! — бросил он лакею и в глубокой задумчивости
вышел из приемной.
Дверь
кабинета отворилась, и
из нее
вышел Алексей Андреевич, с довольным, веселым видом, кивая головой Орлицкому.
— Он сюда
выйдет! — проговорил еще небрежнее адъютант и, сев на свое место, не стал даже и разговаривать с Вихровым, который, прождав еще с час, хотел было оставить дело и уехать, но дверь
из кабинета отворилась наконец — и губернатор показался; просителей на этот раз никого не было.
Александр Иванович снова
вышел из своего
кабинета.
Н.П. Гиляров-Платонов — ученый, был неведом для публики, ибо он никогда не
выходил из своего
кабинета, а некрупная популярность его «Современных известий» была создана только обличителем-фельетонистом.
Граф Сигизмунд Владиславович
вышел из кассы и отправился в
кабинет «самого», как звали в конторе Корнилия Потаповича Алфимова.
Граф прыснул на себя духами
из маленького пульверизатора, бросая последний взгляд на себя в зеркало, и, приказав находившемуся тут же, в его спальне, лакею подать себе шляпу и перчатки,
вышел через
кабинет и залу в переднюю.
Из кабинета выходит адъютант и вызывает по фамилии приглашаемых в
кабинет.
В продолжение дороги кучеру послышался в экипаже шум, и он хотел было остановиться, думая, не господа ли его зовут; но вскоре все смолкло. У подъезда Калинович
вышел в свой
кабинет. Полину человек вынул
из кареты почти без чувств и провел на ее половину. Лицо ее опять было наглухо закрыто капюшоном.
В этом общем торжестве не принимал участия только один Платон Васильич, который еще не
выходил из своего
кабинета.
Генерал пожал плечами и зашагал по
кабинету. Он любил Прозорова, но теперь перед ним была только тень прежнего товарища. Обоим было одинаково тяжело. Генерал хотел
выйти из затруднительного положения старым дружеским тоном, Прозоров — дерзостями.
На этом разговор прекратился, и Корнилий Потапович
вышел из комфортабельного
кабинета Колесина, убранного в восточном вкусе, где последний принимал первого.
Он
вышел из спальни и прошел в
кабинет. Быстро одевшись и простившись со Строевой, он накинул шинель и
вышел из дома по парадной лестнице.
— У, не приведи бог, — отвечал Панкрат, — ежели какой-нибудь и выдержит,
выходит, голубчик,
из кабинета и шатается. Семь потов с него сойдет. И сейчас в пивную.
Это старинный барский дом на Троицкой улице, принадлежавший старому барину в полном смысле этого слова, Льву Ивановичу Горсткину, жившему со своей семьей в половине дома, выходившей в сад, а театр
выходил на улицу, и
выходили на улицу огромные окна квартиры Далматова, состоящей
из роскошного
кабинета и спальни.
Из кабинета антрепренера
вышел его сын, мой новый друг, стройный юноша, мой ровесник по годам, с крупными красивыми чертами лица и волнистой темно-русой шевелюрой. Он старался правой рукой прощипнуть чуть пробивающиеся усики.
Луна в это время, как нарочно, скрылась за облаками. Оба были нервно настроены. Оба готовы были бы с удовольствием вернуться в уютную столовую или в менее уютный
кабинет, но обоих удерживал стыд сознаться друг перед другом в этом чувстве, которое они оба называли трусостью. Они подошли уже к выходу на полянку, как вдруг луна
вышла из-за скрывавшего ее облачка и ее матовые лучи пробрались на полянку и осветили открытую дверь беседки.
Не на праздность жаловался Иудушка, а на то, что не успевал всего переделать, хотя целый день корпел в
кабинете, не
выходя из халата.
Чтоб как-нибудь скрыть в собственных глазах эту пустоту, она распорядилась немедленно заколотить парадные комнаты и мезонин, в котором жили сироты («кстати, и дров меньше
выходить будет», — думала она при этом), а для себя отделила всего две комнаты,
из которых в одной помещался большой киот с образами, а другая представляла в одно и то же время спальную,
кабинет и столовую.
На другой день Аннинька ожидала поучений, но таковых не последовало. По обычаю, Порфирий Владимирыч целое утро просидел запершись в
кабинете, но когда
вышел к обеду, то вместо одной рюмки водки (для себя) налил две и молча, с глуповатой улыбкой указал рукой на одну
из них Анниньке. Это было, так сказать, молчаливое приглашение, которому Аннинька и последовала.
Тем не менее Порфирий Владимирыч
вышел из папенькинова
кабинета взволнованный и заплаканный, а Павел Владимирыч, как «истинно бесчувственный идол», только ковырял пальцем в носу.
Чернышев же, нахмурившись, прохаживался, разминая ноги и вспоминая все то, что надо было доложить императору. Чернышев был подле двери
кабинета, когда она опять отворилась и
из нее
вышел еще более, чем прежде, сияющий и почтительный флигель-адъютант и жестом пригласил министра и его товарища к государю.
Красивый адъютант, поздоровавшись, попросил Хаджи-Мурата сесть, пока он доложит князю. Но Хаджи-Мурат отказался сесть и, заложив руку за кинжал и отставив ногу, продолжал стоять, презрительно оглядывая присутствующих. Переводчик, князь Тарханов, подошел к Хаджи-Мурату и заговорил с ним. Хаджи-Мурат неохотно, отрывисто отвечал.
Из кабинета вышел кумыцкий князь, жаловавшийся на пристава, и вслед за ним адъютант позвал Хаджи-Мурата, подвел его к двери
кабинета и пропустил в нее.